Догмы
Хочется проследить связь между корнями и плодами, или между догматами и этикой. Можно умом разделять правильные идеи, но жизнью их не оправдывать. На фоне этого извращения, за которым прочно закрепилось имя фарисейства, многим кажется, что между мыслями и делами существует пропасть, и не так уж важно, что ты думаешь, — важно, что ты делаешь. Это, конечно, ошибка. От дерева с гнилыми корнями бесполезно ждать вкусных плодов. По слову Иисуса Христа, не собирают с репейника смоквы. У правильной этики должна быть правильная догматика. Ошибка в догматике рождает ошибку в этике. Если в инженерных расчётах большого моста неправильно поставить одну цифру, пропустить ноль, перепутать степень, то расчётную ошибку нельзя будет исправить ни дополнительными металлоконструкциями, ни избыточным бетоном. Неправильная буковка и недостающая циферка обвалят огромное сооружение. Расчёты можно сравнить с догматом, а бетон и железо — с делами. Чтобы по мосту пошли люди и покатилась техника, нужно, чтобы было правильным и то, и другое.
Догмат предполагает заповедь. Над Иорданской водой был слышен голос Отца: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, Его слушайте». «Сей есть Сын Мой возлюбленный» — это догмат. «Его слушайте» — это заповедь.
Любое полновесное изречение Писания, воспринятое умом и сердцем, рождает из себя дела. Например, мир сотворён из ничего. Это значит — не кланяйся стихиям, не почитай солнце и луну, воздавай честь Богу, создавшему солнце, луну и всё остальное. Или — человек сотворён последним в ряду живых существ. Это значит: захочешь гордиться — вспомни, что комары и черви сотворены раньше тебя. Но если впадёшь в уныние, вспомни, что мир без тебя не полон, он сотворён для человека, он всего лишь дом, а ты в нём — хозяин.
Бог сотворил одного человека и поручил ему Вселенную. Это значит, что от тебя многое зависит, да и сами заповеди обращены к человеку в единственном числе, то есть к каждому в отдельности. Не прелюбодействуй, не убий, чти отца и мать…
То, что человек думает о Боге, теснейшим образом связано с тем, что он думает о себе. Люди, верившие в то, что богов много, додумались до того, что и жизней много, что человек, меняя телесные оболочки, посещает мир многократно. Люди, не верящие в Бога или богов, верят, что жизнь даётся один раз, но за пределами земной реальности нет ничего. Им кажется, что жизнь на земле начинается и на земле заканчивается. Наконец, люди, верящие в Единого Бога, также исповедуют единственность и уникальность своей жизни, но при этом верят в вечную жизнь и в существование за гробом. Насколько разнятся между собою культуры, выросшие из разных догматических зёрен, станет понятно, если сравнить, пусть даже поверхностно, цивилизацию Индии, Советский Союз и православную Византию.
У гипсовых скульптур есть проволочный скелет. На нём всё держится. Так и внутренний, мысленный мир человека подобен скелету, на котором держится плоть. Гниль в костях заставляет тело разваливаться, а мысленная гниль заставляет поступать неверно.
Там, где Бог обращается к человеку и необходимые священные знания идут сверху вниз, там человек воспринимает открытое, а затем должен включать волю для воплощения правильной модели поведения. Именно так: понял, затем употреби усилие и делай то, что нужно. В другой модели поведения ситуация иная. Человек грешит, не может или не хочет каяться и ищет себе оправданий. Ему нужна догматическая система, мировоззрение, чёткая аргументация для того, чтобы продолжать грешить и не мучиться совестью. Если в первом случае нужны были знания и усилия, то во втором случае нужно безволие и фантазия.
Если я потомок обезьяны, вернее, если я соглашусь с этим догматом, какая этика мне останется? Можно перестать мучаться совестью там, где инстинкт победил свободу. В конце концов, какой с обезьяны спрос? Если правы различные экономические теории, если деньги — это кровь человечества, а их наличие дарит долгожданное счастье, то я уже не сребролюбец. Моя жизнь вписывается в нерушимые законы, она оправдана, моё стяжательство извинительно, да и самого Иуду следует вытаскивать из ада за те несчастные тридцать серебряных монет.
Среди великих мужей, устами которых говорил Бог, есть три человека, поставляемых рядом друг с другом. Это Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст. Они учили правильному богопознанию, давали пример деятельной любви к ближнему, преображали скотоподобие и звероподобие людей в богоподобие. Плодами их жизни мы пользуемся до сих пор.
Список мудрецов века сего обширен. Но можно выделить трёх, которые больше иных потрудились в придумывании и обосновании ложных догматов. Это Дарвин, Маркс и Фрейд. Из отдельных правильных фактов они попытались выстроить теории, претендующие на то, чтобы исчерпывающе объяснить весь мир. С тех пор как эти выдающиеся учёные, но плохие догматисты потрудились в мире и начатое ими продолжили многочисленные последователи, миллионы людей верят и думают о себе, что они прямые потомки приматов, что главный рычаг истории — товарно-денежные отношения, что каждому мальчику хочется убить отца и переспать с матерью.
Эти воззрения преподаются в университетах, по их мотивам снимаются документальные фильмы, эти идеи составляют внутреннее наполнение некой всемирной проповеди о том, кто же такой «по-настоящему» человек и как ему нужно жить. В завуалированном виде это, собственно, проповедь человеконенавистничества. Это догматическое, идейное человекоубийство, которому нужно противопоставить проповедь истинных догматов.
Есть два главных источника, из которых журчат ручейки правильных мыслей о Боге, сотворённом Им мире и месте человека в этом мире. Это первые главы Книги Бытия и Четвероевангелие. Сливаясь вместе, они образуют реку, способную утолить нашу жажду правильной этики. Правильно думать и плохо поступать — гнусно. Но ничуть не лучше стремиться к тому, чтобы поступать хорошо, но не придавать значения правильному образу мыслей. Это всё равно что тушить костёр маслом или учиться летать, прыгая к крыши.
Мы нашлись!
Слишком нескромно писать о себе. Заранее прошу прощения у всех читателей, но очень уж хочется рассказать о чуде, которое с нами произошло. С людьми, которых вы иногда встречаете в «Отроке» в виде таких ма-а-а-леньких букв под текстом. В общем, авторы мы оба. Ещё не видя друг друга, мы встретились на страницах этого журнала. Мы вместе читали «Отрок», сидя в разных квартирах и даже в разных городах…
Мы не стремились к знакомству, а когда всё же познакомились и полюбили друг друга, то ещё некоторое время смущались, сомневались, взвешивали все за и против… Ну, как обычно делают два взрослых нудных человека, которые никак не могут поверить, что вот они нашлись наконец. В общем, то, что мы вместе, — явное чудо, которое Бог сотворил с помощью «Отрока», июньского дня и одной машины. А раз произошло чудо, значит, нужно о нём рассказать и поблагодарить Бога за всё.
В 27 лет уже можно задумываться, отчего любовь всей твоей жизни «запаздывает» и будет ли этому конец. Особенно крепко об этом начинаешь задумываться, если почитать, каким должен быть христианский брак, а потом посмотреть вокруг. Не то что православных женихов — верующих друзей и знакомых у меня не было. Каждый раз я шла в храм одна и уходила из него одна. Если хочешь выйти замуж, встретить того самого человека, нужно об этом молиться. Но молиться мешали сомнения: а вдруг не готова к таким серьёзным переменам, или время ещё не пришло, или я какая-то не такая… Хотелось не просить настойчиво, а как бы робко заявить о себе — и оставить всё на волю Божью. В этом мне очень помогла блаженная Ксения Петербургская, в часовню которой на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга я попала почти случайно, когда гостила у родственников. «А давайте съездим к блаженной Ксеньюшке?» — «А давайте!»
Там, у часовни, люди не то что стояли — льнули к стенам, даже не войдя ещё внутрь. Ставили свечки, писали на листках свои просьбы к блаженной Ксении или замирали просто так, как замирают в объятиях родного человека. На память мне досталась книжечка с фотографиями Смоленского храма, житием Ксении Петербургской и бесхитростными письмами самых разных людей, которым она помогла — выздороветь, вылечить детей, устроиться на работу, встретиться и пожениться… Почему-то я очень полюбила перечитывать эти письма-свидетельства. «Спасибо блаженной Ксении, что познакомила меня с моим самым дорогим и любимым…» Хотелось радоваться за этих людей, но молиться самой — помоги избавиться от одиночества! — всё равно не хватало духа. Наверное, Ксения Петербургская тоже знала о моей слабости.
Однажды в книжной лавке я увидела новый журнал с весёлой девчонкой на обложке. Православный журнал для молодёжи? Интересно. К нам в Крым что-нибудь такое редко попадало, а тут и фотографии любопытные, и заголовки как будто обещают что-то новое. Тот номер я читала почти тайно и очень жадно, потому что в нём говорилось как раз о том, о чём хотелось читать без конца. Слова «Бог», «молитва», «раскаяние», «смирение», «любовь», которые в обычной жизни вызывали мучительное смущение и о которых у меня никогда не получалось говорить вслух, здесь звучали легко, естественно и даже радостно! Я не жаловалась на жизнь, в которой было в меру работы и в меру отдыха, — а тут оказалось, что у меня полно сомнений и вопросов, без ответов на которые невозможно жить дальше. И пришлось решиться. Там был электронный адрес — я написала письмо, без особой надежды, просто так. И когда пришёл ответ из Свято-Троицкого Ионинского монастыря, — даже не сразу поняла, что это всё, такое доброе, искреннее, — мне… И не только ответили, но и предложили писать ещё!
Жить стало лучше, жить стало веселее. Я писала, читала, с удовольствием неслась домой со свежим «Отроком» или, даже не доходя до дома, устраивалась на тёплых плитах набережной, возле моря. Однажды зимой мне попался рассказ, который очень понравился, и я машинально глянула в правый нижний угол. Там стояло имя автора. «Вот бы увидеть человека, который так пишет!» — подумала и забыла.
Иногда, если нам чего-то хочется, мы вздыхаем: «Конечно, вот было бы у меня… (нужное подчеркнуть), я бы тогда…» А появляется шанс — только протяни руку, сделай шаг, сделай хоть что-нибудь! — и начинаются сомнения. А нужно ли, а может, потом? Вот и мне хотелось познакомиться с людьми, которые делают «Отрок», с православной молодёжью вообще — но когда меня пригласили в поход, здесь же, в Крыму, я ещё долго мучилась и сомневалась. «Они там все особенные, умные, верующие, знают и то, и это — а я? Только позориться». И всё-таки поход был, и была литургия в горах, в древнем пещерном храме Донаторов — под самым небом и солнцем, — которая переборола моё глупое упрямство.
Но не совсем. Когда мои новые друзья снова пригласили меня — на этот раз к себе в Киев, началась та же история, но под новым названием. Сиквел «Да что вы, да я вас стесню…» был очень длинным, скучным и грозил перерасти в сериал, но тут мне дали отпуск, все проблемы решились как-то сами собой, и не ехать было уже нельзя.
Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать — это стало ясно сразу. В киевском ботаническом саду цвели огромные, как облака, липы, Ионинский монастырь, лучше самых лучших описаний, поражал и притягивал. В редакции можно было уютно пить чай, делиться новостями. И вдруг выяснилось, что за мной скоро заедет «один молодой человек», который недавно купил машину и то ли сам выразил желание быть полезным, то ли его попросили показать мне Киев… Я спросила, как его зовут, — и мне назвали имя того самого автора, с которым я хотела познакомиться.
Дальше, как сказала бы Алиса, было всё страньше и страньше, чудеснее и чудеснее. И слава Богу, потому что никому другому такие весёлые чудеса не под силу. Нас как будто подхватило тёплой живой волной. Можно сказать, что мы и сами не заметили, как уже планировали свадьбу, сидя за столиком какого-то кафе. Когда вместе, то вообще всё равно, сидеть, стоять или идти — главное чтобы вместе. Теперь, когда мои знакомые высказывают опасения, связанные с поиском второй половинки (где же, когда же, а может, уже поздно?), я стараюсь их успокоить. Ведь можно не только расстраиваться и паниковать, можно ждать и готовиться, пока есть время. Учиться любить и принимать всё, что происходит, даже вопреки нашим мечтам и планам, а когда наступит какой-то неведомый нам момент — случится чудо, всё получится.
Моя святость
Быть святым легко. И не стоит саркастично улыбаться. Спросите, как? Да очень просто! Вот, например, я — очень милосердная, сострадательная, чувствительная к чужому горю и лёгкая на подъём для помощи ближнему…
Недавно ко мне на вокзале подошла бабуля. Пальтишко на ней старенькое, изношенное, платочек тонюсенький и ветхий. Едва доковыляв до меня, она ни о чём не просила — просто перекрестилась и молчала. Не верю я, что это была одна из тех попрошаек, о которых сейчас вещает телевидение. Конечно, мне стало её безумно жаль, на глазах заблестели слёзы, в носу защипало. Подумать только, наверное, она была очевидцем Первой мировой. И вот этот некогда столп Отечества стоял передо мной столпом нищеты и старости.
Миленькая бабушка, разве что-то жалко мне для Вас? Уж мне ли не знать, что культура поколений определяется уровнем жизни стариков. Как же обидно мне за Вас! Я лезу в карман, думаю о том, что сейчас награжу бабушку достойной купюрой (хотя это ничтожно мало в сравнении с моим долгом перед ней). И тут… О, ужас! Сумка-то в машине осталась — а в карманах пусто! Пожала я плечами: дескать, нет ничего. Бабушка без тени осуждения отошла к очередному «милостивому жертвователю».
А я осталась стоять… Святость была рядом. Протяни руку — и станешь святым. А я — да, святая, но в душе. Ведь я же готова была… а сумка эта, будь она неладна, всё мне испортила!
Или вот вчера, в сберкассе. Стоя в очереди, увидела мамашу с ребёночком грудным на руках. Служащие в лютый январский мороз впустили беднягу погреться на скамеечке. Вид голодный, загнанный, младенец плачет. Мать выуживает из сумки бутылку с какой-то смесью и суёт её ребёнку. Я стою чуть не плача. План дальнейших действий быстро созревает в голове. Сейчас оплачу счета и сразу же подойду к ней. Скажу, чтобы она ждала меня, а сама — пулей домой. Отдам ей все, все детские вещи, что остались, даже новые! Разве стоит тут считать такие мелочи, когда людям, возможно, грозит голодно-холодная смерть? А ещё возьму дома молоко, хлеб, что там ещё такого есть. О, да жила бы я одна — точно впустила бы их к себе хотя бы помыться и погреться.
Я упоённо внимала своим благотворительным помыслам, думая, что ещё — и ещё, и ещё — могу ей отдать. Тем временем малыш, дососав жидкость из бутылки, умиротворённо уснул, и мать со своими пожитками тихо покинула помещение. «Эй, куда же вы?!» — так и хотелось закричать. Но не кричать же! Я даже с места не сдвинулась, потому что как раз моя очередь — а я уже столько выстояла. Не уходить же сейчас. Ах, как жаль, что вы ушли — мать и малыш! Ведь я же собиралась вам так помочь!
Святая — только тихо, шёпотом, чтобы не кричать, почти неслышно…
А сегодня, спускаясь в переход метро, я увидела бомжа-алкоголика (такие сразу отличаются своим колоритным видом на фоне других). Помня свой прокол с бабушкой на вокзале, я сунула руку в сумку. Так, кошелёк на месте, сейчас дам ему пару гривен. Думаете, нельзя давать на водку? Я не согласна. Зимой это для них единственный способ выжить. Есть-то им нечего и жить негде. Так что для них это не угощение, а лекарство. Но в кошельке только крупные купюры. С такой милостыней он умрёт от передоза, нужно разменять. А он смотрит так… Есть во взгляде этих несчастных что-то такое… Иду, разбиваю деньги, зажимаю в кулаке банкноту. Прямо направляюсь в угол прохода. Но… нет. Его нет! Как и не было. Да что же такое! Наверное, свалил поскорее обменивать собранную мелочь на бутылку! Вот так. А сердце купалось в лучах милости и сострадания…
Святая. Только с опозданием. Не вовремя…
Список моих добрых дел можно продолжить до бесконечности. Я могу не спать ночь, проехав мимо раздавленного кота, и пить валериану, увидев на дороге аварию. Я очень мечтаю о том, как навещу в больнице страждущих, а в тюрьмах заключённых. Мне хочется помочь детдомовским сиротам, может, взять кого-то к себе, стать донором для больных детей…
Ну не виновата же я, что из моих родных (слава Богу!) никто не болен, не сидит в тюрьме, не нищенствует! На донора я не тяну по своим анализам, и воспитать достойно сироту вряд ли смогу… Но душа всё равно просит добрых дел. И я постоянно умиляюсь от своего сердоболия и сострадания к ближнему. Сколько раз я вступалась за обиженных, сколько раз помогала нищим, сколько раз просто была рядом, когда это нужно, сколько раз я смирялась перед обидчиками, тайно повторяя про себя слова молитв.
Сколько раз… сколько раз… только в глубине души, шёпотом, в мыслях, постфактум, понарошку, в снах, в песнях…
Быть святым просто. Вот только что-то не припомню я, чтобы у святой блаженной Ксении или преподобного Серафима Саровского случалось подобное — ну, там, деньги закончились или нищий в ожидании испарился, или больных не хватало для служения. Наверное, святость и состоит в том, чтобы полюбить ближнего, образ и подобие Божие, так сильно, чтобы всё всегда было не в мыслях, а на деле.
Ведь милосердие так и останется пустым звуком, если пребудет только в мыслях. Таким же пустым и бутафорным, как и моя святость.