О бесноватых
«Современная медицина, составляя клинические описания психиатрических заболеваний, не знает того, как часто «сумасшедшие», например слабенькие женщины, «боятся» идти прикладываться к святыне или ко св. Чаше, и их едва-едва могут удержать силой десять мужчин. И мало того, что те упираются, но самый вес их тела увеличивается. Ведь ничего, казалось, не стоило бы дюжему мужику одному взять такую «даму» и подвести к святыне, нет, куда тут, несколько человек с трудом несут худенькую особу, словно десятипудовый памятник на кладбище. Я хорошо насмотрелся с детства на подобные картины во многих местах.
Наблюдая теперь пациентов сумасшедшего дома, дикие припадки эпилептиков и психопатов, владыка видел то, чего врачи не видели. Когда приступ проходил, изо рта очнувшегося «выходило как бы дымное облачко, а с ним и нечистый дух – нечистая страсть».
Я спрашивал, – вспоминал епископ уже на свободе, – очнувшихся бесноватых (особенно с высшим образованием), что они чувствовали, например, во время припадка. Большею частью они отвечали, что испытывали приступ страшного гнева. Не беса чувствовали как постороннее существо, а переживали субъективное чувство страсти гнева.
У святителя Димитрия Ростовского есть слово на тему «Есть ли ныне чудотворцы?». Там он говорит, что гневливый человек – это бесноватый. И кто укротит такого или себя самого, тот сотворит настоящее чудо».
Об искушениях монахов и мирян
«Монаху внушает бес, что жизнь в его монастыре трудна, пропитание скудно, трапеза плоха, а работы много, только здоровье губишь… Иногда про келью помыслы враг внушает — сыра, холодна, про начальника или начальницу — строга, не за дело взыскивает, пристрастно относится к подчиненным… Итак, никаким делом духовным заняться ему не дает, но внушает, что одно спасение — это сходить куда-нибудь или уснуть. И снова демон целую вереницу помыслов приводит: того надо поздравить с праздником или по поводу какого-либо события личной его жизни, другого посетить, потому что он болен, там требует якобы нашего утешения одинокая вдова, подруга или несчастный, находящийся в горе, нужде. «Все лучше, чем без толку сидеть в келье». Дело ведь это «святое», внушает дальше бес, «не Христос ли Сам сказал: болен бех, и посетисте Мене… (Мф. 25, 36). И окаянный этот, будучи сам на краю гибели, идет «спасать» от нее других!..
Благочестивыми предлогами враг и искушает, конечно, только благочестивых, что же касается мирян, ведущих так называемую светскую жизнь, то их он прямо подущает на различные удовольствия. «Сходи в театр, в кинематограф, в гости…» «Давно в картишки не играл, не позвать ли кого…» и так далее».
Жди радости
«Татьяна Широкова, санитарка лагерной больнички, воспринимала («по простоте души») владыку ненормальным и, жалея его, частенько подкармливала.
В долагерной жизни псаломщица Ильинской церкви в Вятской области, «чадо Божие поистине» , она пользовалась уважением среди верующих за простоту и прямоту характера. Ей дали 10 лет, срок, с которым она никак не могла примириться и молилась так: «Нет, Божия Матерь, 10 лет я не согласна, это много. Пожалуйста, возьми на Себя два с половиной года. И ты, святитель Николай, возьми на себя два с половиной года. Угодник Божий Илия, я у тебя псаломщицей служила, читала, забери и ты два с половиной года. А оставшиеся два с половиной года я выдержу».
Она пребывала как бы в тихом отчаянии, и Беляев нашел необычную возможность ее поддержать. Однажды он осведомился, какой у Татьяны срок, и, получив ответ, сказал:
– Кто тебе дал эти десять лет? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Мужик.
А затем, показав пальцем на небо, прибавил:
– Там у тебя другой срок. Жди радости в Ильин день.
Через два месяца после этого разговора, проснувшись ранним утром в Ильин день, рассказывала позже Таня: «я почувствовала, что душа моя из лагеря ушла. Все ликует внутри». Заступив на смену пораньше, чтоб быстрее сделать всю положенную работу, прощалась с больными, говоря, что освобождается:
– Пою вас чаем в последний раз.
– Как? Ты писала заявление?
– Писала.
– А куда подавала? И что, уже ответ пришел?
– Нет, не пришел.
– Да ты фантазерка! – смеялись над ней.
И вдруг вызывают ее в контору и вручают бумагу об освобождении. Молитва ее и предсказание владыки исполнились. Она пробыла в заключении два с половиной года».
Видение
«Заключенной Марии Шитовой, из духовных детей архимандрита Георгия (Лаврова), не имевшей полного медицинского образования, пришлось заведовать лагерной больницей. Она сочувствовала Беляеву, но считала его больным. С диагнозом «шизофрения» отправила его в Томск, откуда его, продержав несколько месяцев, вскоре вернули – психиатричка была забита по-настоящему опасными сумасшедшими.
Волевая, энергичная женщина, она намеревалась вновь поместить несчастного в психушку. Но один случай переменил ее взгляд на странного зэка. «Как врачу, мне была полная воля, ходила в белом костюме куда хотела, и никто не цеплялся. И вот я пошла в церковь, причастилась (конечно, никто не знал, что я ухожу в церковь), прихожу назад… Сразу же у ворот попадается Беляев и низко кланяется: «С принятием Святых Таин, монахиня Михаила!». Я чуть не упала со страху. А про себя соображаю, что это ему разболтали девчонки, чада о. Георгия, мои подельницы. Разозлилась. «Гады вы, гады, – думаю, – надо же психу рассказать, что я монахиня!»
В медчасти я напустилась на них:
– Ах, болтушки, все рассказали! Вы что, хотите, чтоб мне еще десятку прибавили?
– Да что рассказали-то?
–Что я мать Михаила.
–А ты разве Михаила? Мы и не знали.
…Вечером спрашиваю его:
– Откуда вы узнали, что я монахиня?
– Если угодно, извольте скажу, – смиренно отвечал (смиренный был). – Когда я первый раз вас увидел, то как бы огорчился. Вы были хорошо одеты. И у вас такой румянец на всю щеку. Все расспрашивали, где я был ранее и что делал. Я не отвечал. И вы долго меня испытывали, чтоб послать в Томск. «Кто она такая?» – спросил я. Мне показали высокую рожь, и вы выходите из нее в мантии. «О, она, оказывается, манатейная», – подумалось мне. А за вашей спиной стоял архистратиг Михаил».