РАЗУЧИШЬСЯ РАДОВАТЬСЯ – МОНАШЕСТВО ЗАКОНЧИТСЯ

– Матушка Кассиана, все-таки – почему именно монастырь? Разве нельзя жить с Богом в миру? А может быть, это совершенно иррационально приходит и ни в каких аргументах не нуждается?

– Решение пойти по монашескому пути я принимала, будучи совсем юной годами. Но это было абсолютно мое решение, осмысленное и осознанное, насколько это возможно в таком возрасте, принятое не под влиянием чьих-то мнений. Сравнивать мои тогдашние взгляды на многие вещи с сегодняшними мне бывает очень забавно и даже весело. Это нормально, никто из нас не стоит на месте, мы все куда-то движемся. Но для меня самой остается загадкой и тайной, как так случилось, что в 17 лет я приняла жизненно важное решение, о котором ни разу впоследствии не пожалела.

Как и у всех, у меня были свои искушения в монастыре, были периоды очень тяжелые. Наши монастыри в 1990-х – это были далеко не места безмятежного монастырского жития. В нашей жизни было много противоречий и совершенно непонятных для меня – той, юной, пылкой – вещей. И тем не менее, по каким бы граблям я ни ходила, чем бы ни обжигалась, каких бы горьких разочарований ни испытывала, в одном я оставалась непоколебимой: несмотря ни на что, я хотела быть монахиней. Я всегда чувствовала красоту этой жизни, она меня вдохновляла, я понимала, что это абсолютно мой путь, что передо мной только одна дверь, ничего другого мне не надо, и ни в чем другом я себя не найду так, как в монашестве. Это сложно понять при помощи разума, да, но это так. Я полагаю, так выглядит призвание. Думаю, что это рука Божия конкретно в моей жизни, Промысл Божий, ответ на те поиски, молитвы, попытки осмысления своего места в жизни, которые у меня начались очень рано.

Я была не из тех молодых людей, которые, уходя в монахи, резко, коренным образом меняют образ жизни – с очень светского на очень подвижнический. Я росла в воцерковленной семье, с детства на каникулы ездила в Полоцкий монастырь, все это было довольно последовательно, хотя не скажу, что вполне предсказуемо, если исходить из моего очень живого характера. Мне нравилась эта среда, эти люди, я хорошо понимала, что они живут по другим законам и правилам… Стараются, во всяком случае, несмотря на все свои недостатки и несовершенства.

– Были ли у вас сомнения, колебания, моменты нерешительности, даже слабости?.. Где та черта, за которой они кончаются? Один епископ мне, помню, говорил: «После пострига сразу – как отрезало». А бывает так, что не отрезает и после пострига тоже?.. что приходят мысли: полно, в свои ли сани я села?

– По милости Божией, вышло так, что я оказалась абсолютно в своих санях. Я слишком люблю монашескую жизнь, чтобы колебаться всерьез. А минуты слабости, малодушия, усталости – они бывают у всех, и это не только абсолютно нормальные, но и невероятно полезные периоды в духовной жизни. Я понимаю, что нам всем очень хочется радости, внутренней гармонии и непоколебимого душевного мира. Мне тоже хочется. Но если человек ищет этого не при помощи каких-то веществ, замедляющих все процессы в организме и придающих ложное ощущение уверенности в себе, а при помощи тех средств, которые предлагает Евангелие, то это всегда очень серьезная работа над собой. И сомнения, колебания, моменты нерешительности, слабости – очень важная ее часть; они помогают нам трезво смотреть на вещи. В моменты слабости очень хорошо видишь себя: без самолюбования, без всякой пены вроде какого-то статуса, положения, мнений о тебе других… Видишь, что ты просто нищ и убог.

– Мне запомнилась работа епископа Илариона (Троицкого) «Единство идеала Христова». Автор настаивает на том, что требование к личности у христианства одно, единое, нет никакой градации: вот сколько требуется от мирянина, а вот, гораздо больше, – от монаха. Подлинная любовь ко Христу, утверждал епископ Иларион, не знает градаций, Бог ждет человека к Себе целиком – как монаха, так и мирянина, здесь разницы нет. Монашество же принимает тот, кто не надеется на себя самого и ищет сугубой помощи и защиты на духовном пути. Согласны ли вы с владыкой Иларионом?

– Разница между монахом и не монахом – не в том, кто лучше или духовнее. Это не два разных пути, а один, поскольку Христос один, и Он есть Путь, Истина и Жизнь. Нет двух разных христианств. Христианство одно, но мы все разные, и Бог любит всех нас, вместе и по отдельности, каждого. Кто-то в монашестве ничего не достиг, а кто-то в миру достиг многого, и наоборот.

Но нужна огромная осторожность во всех этих вещах, чтобы никому не навредить. Святые отцы говорят, что рассуждение – царица всех добродетелей. Потому что если мы действуем без рассуждения, впадая в крайности, то очень многие наши намерения, даже самые благие, не просто обнуляются, но могут причинить вред – как нам самим, так и другим. У каждого человека свой потенциал, свой запас сил и своя мера подвига.

Меня, например, настораживает такая тенденция, наметившаяся еще в 1990-х, когда Церковь начала возрождаться: был нормальный человек, творческий, живой, с ним было интересно общаться, находиться в его обществе. И вот, он «обратился к вере», как говорят, и всё – потеряли человека. Нелюдим, неразговорчив, совершенно безрадостен, ничего и никого не любит, весь ушел в «спасение души». Вроде и не монах, но и не живущий в миру, он везде чужой, зацикленный на себе, такой вот странник и пустынник при живой жене и малолетних детях, которым как воздух нужен вменяемый и внимательный отец и муж. И это он называет «спасением души». Если это плоды «подлинной» духовной жизни, то это меня пугает. Убеждена, что христианство – оно все-таки не об этом. И нужно помнить, что у мирских людей одни обязанности перед Богом и друг другом, у монахов они все-таки несколько другие.

– Вы приняли постриг очень молодым человеком, ваша жизнь только начиналась. Молодость и монашество – хорошее, радостное сочетание? Когда у тебя вся жизнь впереди, и вся эта жизнь пройдет в монастыре, – это счастье? Как вы сейчас вспоминаете свою монашескую юность?

– Молодость и монашество – очень хорошее сочетание, в том плане, что активно работать над собой в плане духовном, приобретать навыки монастырской жизни, как, впрочем, и семейной, – в молодом возрасте всегда легче. В некоторые греческие монастыри принимают послушниц только до 30 лет: считается, что позже этого возраста человек как личность уже сложился, и что-то кардинально менять в своей жизни будет для него очень болезненно. А зачем ставить перед человеком какие-то непреодолимые препятствия? Уйти в монастырь – это все-таки не то же, что переехать в другой город или сменить место работы. Это означает – в корне изменить свою жизнь, даже если ты до вступления в монастырь был вполне воцерковленным человеком.

В плане счастья и радости… Мне не хотелось бы, чтобы у ваших читателей сложилось ложное впечатление, что монашество – это сплошные счастье и радость, хотя я знаю многих монашествующих, которые именно такой стороной хотят показать монашескую жизнь. Мне это не близко. Я склонна трезво смотреть на вещи и пытаюсь так же трезво показывать их другим, если меня об этом спрашивают. Ведь странно было бы прожить жизнь в сплошной эйфории и не попробовать, что такое настоящие скорби и печали. Мне кажется, что таких людей нет нигде: ни в монашестве, ни в миру. Да нам ведь и не обещал никто такой жизни: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16, 33)
Очень много мужества нужно в монастыре. Как говорит одна весьма уважаемая мной игуменья: «Когда к нам приходят новоначальные, мы рассказываем им не только о радостях монашеской жизни, но и о ее трудностях».

В монастыре есть свои монашеские утешения и свои трудности. Монашеская жизнь – это жизнь над естеством, это серьезная борьба, серьезный труд, потому что мы все люди, мы обременены недостатками, особенностями характера, и шлифовать все это совсем непросто, а без Божией помощи почти невозможно. Вступившего на этот путь ждет многообразие самых разных состояний, понятных монастырскому человеку, но рассказать об этом в объеме одного ответа на вопрос – невозможно, да и нужно ли?..

Как я вспоминаю свою монашескую юность? – Она была непростой и не такой по-монашески безоблачной, как об этом пишут в некоторых книгах. Я стала инокиней в 1990-х, тогда было много у всех энтузиазма, но устраивать свою духовную жизнь в монастыре ты должен был сам – целиком и полностью. Я к этому была не готова, я почему-то думала, что кто-то обо мне позаботится, кто-то будет интересоваться моим внутренним миром, кому-то это будет интересно и важно. Но тогда всем было не до того, и никто в этом не виноват, просто такое было время. Наверное, и сейчас есть еще монастыри, где никто особо никем не интересуется, и люди живут параллельно друг другу. Я надеюсь, что мы это когда-то изживем.

Два года я поварилась в собственном соку, но потом поняла, что так дальше нельзя и надо что-то делать. Неисповедимыми путями я попала к отцу Кириллу (Павлову), и он благословил мне обращаться к одному игумену в лавре; он очень ответственно отнесся к этому благословению и в плане духовного руководства делал для меня очень много на протяжении многих лет, до своей смерти.

Но, несмотря на все трудности, меня переполняет чувство глубокой благодарности – Богу за все Его благодеяния и людям, которые встречаются на моем пути, и каждый меня чему-то учит. Меня вдохновляет эта совсем непростая и нелегкая монашеская жизнь. Так бывает, да, что тебя вдохновляют не только радости и восторги, но и трудности, которые ты преодолеваешь, испытания, проверки на прочность. Это все очень интересная школа жизни. А все интересное мне очень нравится.

– В каком плане монаху труднее, чем мирскому, а в каком – легче?

– Я не знаю. У меня нет достаточного опыта жизни в миру, я не разбираюсь в семейной жизни, потому что я не была замужем, и мне сложно сравнивать. Мне кажется, что хорошо и глубоко человек может понять только то, что проходит своим опытом. Где угодно может быть невероятно сложно человеку, просто катастрофически: и в миру, и в монастыре. И там, и там может сложиться ситуация, когда человек, по тем или иным причинам, не справляется с трудностями, запутывается, надламывается. Есть люди, которые, имея восемь детей, умеют построить свою жизнь так, что в доме будет очень много радости и любви; а кто-то не может справиться и с одним ребенком, и распадается семья. Есть и в монастыре такие, которые всем и всеми недовольны, а есть другие, которые радостны и благостны. Все зависит он настроя человека, от его понятий, от внутреннего ресурса и многого-многого другого. Хорошо, когда каждый на своем месте занимается своим делом, но не все так просто в жизни.

– Существует ли для современного монаха или мирянина, стремящегося к подлинной духовной жизни, проблема духовного руководства? «Оскуде преподобный», «Не стало старцев», «нет настоящих учителей», «все в прошлом» – обоснованы ли эти сетования?

– О том, что «все в прошлом»: я не эмигрант в настоящем, у меня здесь постоянное место жительства – на срок, который отведет мне Господь. И мне это место очень нравится. Меня все устраивает: наши современные преподобные и грешники, старцы и учителя, возможности духовного руководства, и вообще все совершенно уникальные возможности, которые мы сегодня имеем, а наши родители могли о них только мечтать. Мне все очень нравится, я вижу очень много возможностей и очень люблю жизнь.

Да, духовное руководство для монаха очень важно. И я считаю, что сегодня в нашей Церкви достаточно духовников, которые своим опытом прошли очень многое и могут помогать другим. Они не воскрешают мертвых, как кто-то ждет, не претворяют воду в вино и не умножают рыбу. Да и зачем? Сегодня хорошо развита медицина, люди довольно долго живут, все необходимое можно купить в супермаркетах. Но они достаточно рассудительны и опытны для того, чтобы дать нам совет, как не сбиться с пути.

И давайте будем честными – на какие вопросы чаще всего мы ищем ответы, сетуя о том, как же «оскуде преподобный»? «Унываю», «поругалась с соседкой», «не вычитала вечерние молитвы», «сплю в храме», «она сказала, что я сказала…». Какой преподобный нам нужен для решения таких «высокодуховных» вопросов? Если они где-то есть, пусть они отдыхают от этой бесконечной болтовни и лучше молятся за нас, а если мы будем их беспокоить, то по вопросам действительно важным. Коэффициент полезного действия будет, таким образом, гораздо выше.

Надо просто самим нам немножко включить голову, приглушить эмоции, взять себя в руки и не делать проблемы из ничего, и не утомлять этим бедных батюшек, многие из которых и так чудовищно перегружены. Мы должны, наконец, стать взрослее. Расставили правильно приоритеты, решили с духовником ключевые вопросы своей духовной жизни – и всё, пошли работать. Самое тяжелое – это ведь работать: воплощать в жизнь то, что нам сказал духовник, то, что мы прочитали в умных книжках, уметь слышать и стараться делать. То есть – быть практиками.

Я убеждена, что учиться при желании мы можем у каждого человека. Как только человек будет готов к уроку, найдется обязательно и учитель. Было бы желание учиться. А тот, кто не стремится особо чему-то учиться, остается таковым, потому что проходит мимо возможностей. Екклесиаст говорит нам: «по какой бы дороге ни шел глупый, у него [всегда] недостает смысла» (Еккл. 10, 3). Ни в коем случае не хочу выставить себя тут как слишком умную, просто хочу сказать о том, что не помешает нам всем иногда оглядываться: не упускаем ли мы своей возможности чему-то научиться.

У меня есть очень хороший друг, священник, человек редкого душевного склада, который искал себе старца, учителя, но не сложилось. Однако он совершено потрясающий и интересный человек, который умеет учиться и брать что-то для себя у любого и каждого. Он не стесняется сказать любому, и даже мне: «Я у вас тоже учусь». Хотя чему у меня он может поучиться? И, поверьте, его духовная жизнь очень насыщенна и интересна. И мне, человеку монастырскому, очень интересно и назидательно обсуждать с ним многие темы – даже монашеской жизни, хотя он из белого духовенства. Все зависит от человека, от качества его души, его открытости этому миру, его желания и способности учиться. Мне кажется, что у нас проблема больше не с тем, что «оскуде преподобный», а тем, что «оскуде» серьезное отношение к своей жизни, своим поступкам, и ответственность за эти поступки. Мы не так часто думаем о том, насколько по-евангельски мы поступаем. Мы все очень любим умные и духовные разговоры, но мало у кого доходит до реального дела, и потому мы не работаем на результат.

Частенько общение с духовником сводится к желанию поговорить «по душам» с кем-нибудь добрым и светлым. Церковь – это кинония и общение, это очень важная часть жизни Церкви, но мне кажется, что есть опасность в некоем забалтывании сути, каком-то самообмане. Я думаю, что многие из нас сегодня испытывают дефицит живого, интересного и содержательного общения именно на духовные темы. Надо искать какой-то выход, создавать площадки для такого общения. Кстати, для мирян есть хорошие площадки этого плана в социальных сетях. Но пытаться удовлетворить эту свою потребность только в общении с духовником, мне кажется, не совсем правильно.

Вообще, надо сказать, что я не сторонник зацикливания на себе, постоянного самоанализа, детального самоконтроля, я считаю, что есть такие бездны в душе каждого, которые лучше закрыть и не ворошить без нужды. Где-то я прочитала, что смирение – это не когда ты думаешь о себе хуже, а когда ты думаешь о себе меньше. Надо концентрировать свое внимание на чем-то действительно созидательном, заниматься полезным и интересным для тебя делом, где бы ты ни был. Надо идти к свету, и он вытеснит в нашей душе тьму, а погружаться во тьму, чтобы увидеть свет, – так не бывает.

– Что поддерживало вас в самые трудные минуты, а может быть, дни или даже годы – молитва? Духовник? Тепло и любовь сестер? Пример святых подвижников?

– Все зависит от того, по какой причине в моей жизни наступили трудные минуты. В каких-то случаях мне очень важно просто побыть одной в келлии, помолчать, почитать (в том числе и о святых подвижниках), помолиться. В других ситуациях помогает поддержка близких людей. Мне посчастливилось: у меня есть нескольких таких «коллег по цеху». Они умнее, опытнее, сильнее, рассудительнее меня. И я знаю, что я всегда, в любое время дня и ночи, если потребуется, могу на них опереться, получить разумный совет, исходящий из их любящих сердец, помощь и простую человеческую поддержку, в которой все мы нуждаемся. Это невероятная удача в жизни. Конечно же, любовь сестер и всех этих людей, любовь, которой я не заслуживаю, но которой со мной очень щедро делятся, очень укрепляет и поддерживает.

Я благодарна каждому человеку, которого встречаю на своем жизненном пути – за его внимание, за помощь, поддержку. Сейчас я – настоятельница строящейся обители в довольно непростом регионе. Я вынуждена обращаться за помощью к людям, совершенно мне незнакомым, и они откликаются. Они подставили плечо в самый непростой момент моей жизни, и продолжают стоять рядом со мною и как бы говорить: опирайся, когда надо, мы здесь. Это очень трогательно.

Надо сказать, что меня вдохновляют порой очень неожиданные для многих вещи, и я благодарна всем этим людям, которые, сами того не зная, прошлись по краешку моей жизни и чему-то меня научили.

Меня может вдохновить молодая женщина с ярким макияжем и броским маникюром, «неправильно» одетая, стоящая у иконы Спасителя и разговаривающая с Ним так, как будто она, а не я полжизни уже прожила в монастыре, серьезно изучала богословие, постигла опытом многие свойства Бога и знает о Нем что-то самое важное.

Маленький мальчик, сладко спящий на лавочке в храме – как в объятьях Бога, – говорит со мной очень сильно и убедительно. Сдержанный взрослый мужчина, которому сложно заплакать даже от большой душевной боли, даже на похоронах матери, рыдает как ребенок у ног Небесного Отца на первой своей Исповеди. Совсем немолодая женщина на воскресной службе – в ярком, далеко не по возрасту, казалось бы, наряде… на самом деле одела для встречи с Богом лучшее, что у нее есть.

Мне нравится смотреть, как человек общается с Богом на волне своей души и своего сердца, в соответствии со своими запросами, а не протокольно, не по памятке «Как вести себя в храме», хотя я понимаю, что памятки тоже нужны, но вот они меня почему-то не вдохновляют. Священник, стоящий у аналоя и исповедующий людей. Вы замечали когда-нибудь, как преображаются, какими красивыми делаются их лица под этой тяжестью человеческих несовершенств? Они настоящие наводчики, призывающие на нас всех Божественную благодать и соединяющие нас с небом. Они прекрасны!

А священник, стоящий у престола с воздетыми к небу руками? Несколько десятков лет я вижу это на каждой литургии – и не могу смотреть равнодушно, без подступающего кома к горлу.

Я очень люблю природу. Нежная весенняя зелень вдохновляет меня и говорит о Творце не менее убедительно, чем Евангелие от Иоанна. Это все в нашей жизни – мелодии того самого Неба, к которому тянется каждая душа, уверена – даже атеиста. Просто кто-то старается эту тягу в себе скрыть, и иногда это даже получается.

Я люблю жизнь, людей, хочется верить, что люблю и Бога, во всяком случае, пытаюсь. И чувствую потребность в том, чтобы быть благодарной Богу и людям за все, что у меня есть в этой жизни. Мы все связаны между собой, и все друг другу должны любовь, взаимопомощь, поддержку.

– Как вы понимаете – или как вы пропускаете через свой опыт – слова «Сила Господня совершается в немощи» (2 Кор. 12, 9)? Духовный путь – не только монашеский – это ведь всегда путь познания своей немощи; как же она познается?

– Упал, лежишь. Попробовал встать, не получается. Ну, тогда хотя бы разворачиваешься и лежишь по направлению к цели, пока помощь Божия не придет. Вот так и познается. Сурово, жестко, промозгло, одиноко. Но многому учит. В следующий раз будешь аккуратнее. Так и уменьшается в нас вера в себя любимых, так отступают всякие обманы с приставкой «само».

– Вы радостный человек, в этом не усомнится никто из знающих вас людей; вы всегда были такой или вам пришлось дорастать до радости? Можете ли вы сказать, что ваше монашество – это дорога к радости именно?

– Я стала очень сильно любить и ценить жизнь, пережив череду испытаний и потерь. Странно, правда? Кто-то становиться угрюмым и замкнутым, кто-то озлобляется на весь мир, а у меня получился вот такой эффект. Трава стала зеленее, запахи ярче, звуки – громче, каждый день, каждая встреча стала невероятной ценностью. Но и до этого я была всегда довольно позитивным человеком, видимо, мне достался в наследство мамин оптимизм: я совершенно не могу находиться в депрессивных состояниях. И если кто-то в таких состояниях может творить, писать книги, создавать какие-то в шедевры, то меня такие состояния просто разрушают. Я оптимист по жизни. И если я даже по очень объективным причинам соскальзываю в уныние и печаль, то моя психика сразу начинает искать выход из этого состояния: молитва, правильная мысль, которая вытащит, правильная книга, поддержка близких людей и т.д.

Дорога ли к радости мое монашество?.. Знаете, чего больше всего я боюсь? – Я боюсь разучиться радоваться. Мне кажется, что если это случится, то как монахиня я закончусь сразу же. Закончится мое монашество, внутренне, во всяком случае. Радость – это то, что делает меня живой. Я каменею, сталкиваясь с людьми, которые не могут больше радоваться – вот просто зеленой траве, пению птиц, весеннему дождю, тому, что тебе помахал с мимо проходящего поезда незнакомый человек, – у которых потухший взгляд и очень уставшее, старческое сердце. Мне кажется, что это страшно, и это не должно происходить с человеком. Я совсем не хочу разбрасываться какими-то громкими словами. Но я скажу то, что поняла за многие годы своей, пусть и очень посредственной, монашеской жизни: Христос – это радость. Скорби, трудности – все это есть, и без этого никак, но Он здесь, с нами, Он рядом, и ничто не может испугать и сломать человека, который это чувствует и понимает, который открыл для себя Христа.

– Все же попрошу вас рассказать немного конкретного о себе: в какой среде, в какой семье вы выросли, как обрели веру, как пришли к монашеству? Ведь и брат ваш также избрал этот путь?

– Я родилась в обычной советской семье. Папа по образованию учитель, мама какое-то время тоже работала в школе. Родители находились в активном поиске веры и в 1980-х открыли для себя Православие.

Православную веру я получила от своих родителей вместе с даром жизни и понятиями, что такое хорошо, а что такое плохо – вместе с системой христианских ценностей. Ведущая роль во всем этом принадлежит отцу, человеку со сложным характером и сложной судьбой, но очень сильно уцепившемуся за Христа. С детства я была очень самостоятельной и независимой в своих взглядах. И далеко не всегда мои взгляды, в том числе и взгляды на духовную жизнь, на те или иные церковные события, совпадали с тем, как видели это родители. На меня невозможно было оказывать давление, такие методы не работали. Я даже полушутя спрашивала родителей: не подкидыш ли я в нашей семье? Мы до сих пор с отцом много спорим, и наши точки зрения зачастую оказываются полярными, но в главном мы едины – Православная Церковь для нас мать, Христос – центр нашей жизни.

С детства все каникулы я проводила в Полоцком Спасо-Евфросиниевском женском монастыре. Мне там очень нравилось. Когда я достигла совершеннолетия, мне стало понятно, что все мои идеалы, интересы и стремления лежат в области именно монастырской жизни. Вне этой жизни я ощущала себя в безвоздушном пространстве. Это та сфера, та область жизни, в которую я, как мне кажется, довольно гармонично вписываюсь и которая наполняет мое бытие смыслом и содержанием до самого края. Центром этой жизни является Христос. Я в этом была убеждена тогда, как и теперь. Тогда я как-то вдруг осознала, что нахожусь в том возрасте и в том статусе, когда могу позволить себе немыслимую для многих роскошь – всю свою жизнь, без остатка, посвятить Богу. Глупо находиться в поиске, если ты уже нашел то, что искал.