Тайна большевиков

В.А. Злобин

(А3.9). Библиотека. Статьи

Владимир Ананьевич Злобин (1894-1967), поэт, прозаик, публицист русского зарубежья, с 1916 г. литературный секретарь Д.С.Мережковского и З.Н.Гиппиус.

I

«Когда я вижу проходящих по улицам красноармейцев, мне все кажется, что это полчища каких-то новых чужеземцев завоевателей, поработивших Россию».

Так говорил мой грустно-покорный друг, известный русский журналист, сидя со мной в одном из нелегальных, «подпольных» ресторанов подпольного Петербурга, где за 1000 рублей, еще можно было получить тарелку водянистого супа и микроскопическую котлету.

Да, действительно, если кто-нибудь вмешался во внутренние русские дела, самые внутренние, самые русские, так это — большевики. Ведь мы жили точно в завоеванном чужеземцами городе. Чужеземцами? Вряд ли, завоюй нас европейцы, могли бы они превратить нас в таких рабов. А что Россия в рабстве, какое не снилось ни самодержавию, ни крепостному праву, ни татарскому игу — это факт. Это знают, видят, подтверждают все.

Даже посланная в Россию делегация от английских рабочих, сочувствовавших большевизму, должна была признать, что большевизм — злейшая тирания, что рабочему в капиталистической Англии живется несравненно легче и свободнее, чем в России коммунистической. «Каждый рабочий в России сведен к безвольному номеру, которым советские надсмотрщики распоряжаются как угодно» пишет один из членов этой делегации. Если не сладко рабочему под «диктатурой пролетариата», то каково же всем другим?

Помню, как меня арестовали в Берлине на следующий день после объявления войны (я застрял там проездом). Автомобиль, отвозивший нас русских в Polizeiprasidium с трудом продирался сквозь толпу на Фридрихштрасе, густо и бурно провожавшую первые эшелоны на русский фронт. Невеселое было путешествие! Но и тогда, во время войны, на вражеской земле, я чувствовал себя менее «заграницей», более свободным, чем в течении двух с половиной лет в «свободной» России, в родном своем городе, Петербурге.

Что же такое большевики?

«По делам их судите их». Каковы дела большевиков, знают, кажется, все. По крайней мере, все говорят одно и то же. Но говорят одно, а судят разно. Едва начинается спор, как тотчас все слепнут, теряют логику, перестают понимать друг друга.

Эта слепота — главная причина неудачи борьбы с большевиками. Как бороться с тем, как победить того, кто силен слабостью противника, — его слепотой и непониманием?

 

Сущность большевизма, его «душа», если так можно выразиться, — механичность. «Социализм есть учет» говорить Ленин. Это значить: человек — автомат, государство — страшная машина, чудовищное «perpetuum mobile».

«Меж зубьями машины Моя скрежещет плоть» (3. Гиппиус) мог бы сказать сейчас каждый, живущий в коммунистическом раю, (или, вернее, умирающий) ибо «тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить». Этот смысл, путь, цель жизни в большевизме утерян окончательно. Большевистское «perpetuum mobile» — неподвижность в движении, колесо, вертящееся в пустоте, — дурная безконечность.

Отсюда странная чуждость большевиков. Чуждость не классовая, или национальная, а кожная; чуждость живого организма — машине, чему-то как бы живому, — но мертвому, чуждость человека — автомату.

В романе Уэльса «Борьба миров», страшные и загадочные существа, полулюди, полуавтоматы, спускаются с Марса на землю, чтобы, истребив людей, завладеть миром.

Не сбывается ли ныне это вещее пророчество, не происходить ли на самом деле «борьба миров», борьба человека с автоматом — с апокалиптическим «зверем из бездны»?

По крайней мере нам, русским, наши русские большевики не менее чужды и враждебны, не менее загадочны и страшны, чем таинственные «Марсиане». Это не парадокс, не бред больного. Это факт. Господство большевиков — воистину вмешательство в наши русские дела. И не только в русские — в человеческие. Ведь, к какому бы классу, к какой бы национальности большевики ни принадлежали — они везде и всюду остаются большевиками, — т. е. «Марсианами», существами иного мира, иного порядка. Везде и всюду они действуют одинаково; под какой бы маской ни скрывались, — стремятся к одному: к убийству человеческой личности.

«Тебя предупреждали, ты не имел недостатка в предупреждениях и указаниях». . . можно бы сказать сейчас каждому из нас.

Кто же предупреждал ? Очень многие, и первый — Достоевский. То, что он назвал «шигалевщиной» — большевизм чистейшей воды. «Нет у нас социализма, совсем нет», пишет он в предсмертном дневнике, чувствуя, зная, что социализм, лишь вывеска, обман «шигалевщины» — большевизма. «Я ведь «мошенник, а не социалист», говорит один из героев «Бесов», Петр Верховенский.

Если читать теперь «Бесов» Достоевского, то кажется, что проникаешь в самую суть обмана, присутствуешь при большевистском заговоре, тогда состоявшемся, теперь приводимом в исполнение. Приводимом, но еще не приведенном. Кто знает его конечную цель, его самую последнюю, сокровенную тайну? Знают ли ее сами большевики?

«Шигалев — гениальный человек. Он выдумал «равенство»… У него хорошо в тетради, у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем и все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайнем случае — клевета и убийство, а главное, равенство». (Достоевский «Бесы».)

На этом «равенстве» строится весь большевизм. «У нас каждая кухарка обязана уметь управлять государством», говорят большевики. Равнение по кухарке — равнение не по высшему, а по низшему. Так оно и должно быть по Шигалеву-Ленину: «Не надо высших способностей . . . Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями … мы уморим желание … мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю». . . т. е. к абсолютному нулю, ибо убить желание и значит убить человека, превратить его в бездушный автомат.

Если считать, что культурная Россия родилась, жила и развивалась под знаком Петра, то провал России современной, безславный конец «Петербургского периода» русской истории, есть вместе с тем и провал Петровской идеи. Ведь Петр — олицетворение именно личного, творческого начала в истории. Петербург — «создание революционной воли», т .е. личной, ибо настоящая революция, не большевистская, — творчески-созидательна. Торжество большевизма, гибель Петербурга, — торжество безличного над личным, стихийно-разрушительного над творчески-созидательным.

Достоевский не любил Петербурга, или, вернее, он его боялся. «Окна, дырья, да монументы», отмечает он в записной книжке. Но разве в этом смысл Петровской реформы ? Нет, ее истинный смысл — в человеке. Страх Достоевского «страх пустоты», — страх призрачности человеческой личности.

«Вот они все кидаются и мечутся, а почем знать, может быть все это чей-нибудь сон, и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действительного? Кто-нибудь проснется, кому это все снится, и все вдруг исчезнет».

Петербург-сон, мечта Петрова, но мечта невоплощенная и, быть может, невоплотимая. Как знать, во что она воплотится?

Достоевский знал, во что она может воплотиться. Знал, что за взрывчатая смесь «шигалевщина». Потому и отшатнулся с таким вещим ужасом от «революции», проклял, отдулся, отплевался от нее, как от сатаны.

Как то в ясный весенний день 18-го года, когда выходили еще «буржуазные» газеты и журналы, я в «Огоньке» прочел замечательный рассказ, чей не помню, озаглавленный: «Где Он?»

… Однажды утром, уже после большевистского переворота, на Сенатской площади было обнаружено исчезновение всадника с памятника Петра Великого. Собралась толпа, глазела, перешептывалась, топталась. Приехали комиссары. Долго думали и гадали, кто мог совершить такую кражу. Вдруг заметили в снегу у памятника глубокие следы тяжелых чугунных ног. «Ушел, сам ушел», — пронеслось в толпе.

Тут я вспомнил Достоевского.

«А что как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет-ли с ним вместе этот гнилой, склизкий город, подымется с туманом и исчезнет, как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне». . .

Не Петербург растаял — Петр ушел. И все-таки Достоевский не ошибся. «Новый» Петербург нисколько не реальнее Петербурга старого, а лишь страшнее: не страшнее ли каменный призрак безплотного духа, наваждения, марева?

• Нет, ты утонешь в тине черной,
• Проклятый город, Божий враг.
• И червь болотный, червь упорный
• Изъест твой каменный костяк!

3. Н. Гиппиус «Петербург» 1908. г.

II

Достоевский не только предчувствовал большевиков, но и отлично сознавал, что большевизм — катастрофа всемирная.

«Конец мира идет, — пишет он в предсмертном дневнике. — Конец столетия обнаружится таким потрясением, какого еще никогда не бывало. России надо быть готовой, не двигаться, взирать и ждать».

Если бы все, а мы русские, в особенности, с такою же ясностью предвидели этот «конец» — и не «взирали и ждали», а действовали, то, быть может не дошло бы до октябрьской катастрофы. Но русский человек задним умом крепок: пока глазами не увидит, — не поверит; пока на собственной шкуре не испытает, — не почувствует.

Те же, кто все это видел и знал, тот небольшой круг русской интеллигенции, — истинные «птенцы гнезда Петрова», — были, как и Достоевский, гласом вопиющего в пустыне. Им или не верили, не понимая о чем они говорят, чего хотят, или вовсе их не слушали. Одни не слушали потому, что вообще не интересовались действительностью, были «аполитичны». Другие относились к такого рода пророчествам и указаниям, как к явлению чисто-литературному, с жизнью и действительностью ничем не связанному.

Проглядев Достоевского, русское общество проглядело и другое явление, тоже «литературное», но по смыслу и значению своему выходящее далеко за предали литературных рамок, связанное глубокими подземными корнями и с «Бесами», и с русским большевизмом. Явление это — футуризм.

Футуризм наделал шуму и в России, и заграницей, о нем спорили, однако в истинную его суть проникли немногие. «Конец мира идет», этих слов Достоевского никто не вспомнил. Правда футуристы, — предтечи большевиков, — были жалкими и безпомощными щенками, но в них, как солнце в капле воды, отразился темный лик «страшного и умного духа, духа самоуничтожения и небытия».

О связи футуризма с большевизмом, с «концом мира», писал Д. Мережковский: «футуризм еще не конец, а только «проба» конца, — говорит он по поводу манифеста Маринетти, — одна из неудачных проб».

Тогда никто не отнесся к этому серьезно. «Апокалипсический анекдот», смеялись просвещенные люди. Но «анекдот» стал реальной действительностью. Манифест Маринетти вошел в плоть и кровь, приобрел неожиданную силу, которая в лице Ленина и Троцкого три года уже грозить Европе «таким потрясением, какого еще никогда не бывало».

«Мы готовим создание механического человека», говорить Маринетти. Механический человек — автомат. Превратить человека в автомата, — не к тому-ли стремится и Ленин? Да, у обоих одна цель — человекоубийство; и одна воля, — воля к разрушению, к уничтожению, к небытию.

Я уже говорил, что русское общество, за немногими исключениями, осталось глухо к предчувствиям Достоевского. Но менее всего считались с опасностью те, кого она касалась более всего, реальные политики, русские и европейские: для них она просто не существовала. Между тем опасность была и не призрачная, а самая реальная, в полном смысле слова, — государственная.

Впервые с этой опасностью Россия столкнулась не в лице большевиков; она столкнулась с ней уже в войне с императорской Германией. Война была воистину началом «борьбы миров», человека с автоматом, которую с таким ясновидением предсказал Уэльс. Принцип старого германского милитаризма — «сила есть право», цель — абсолютное государство. К этой же цели стремятся теперь большевики, достойные преемники императорской Германии. Ничего нового они не выдумали, кроме вывески, да и ту украли. «Все, что есть у вас, есть и у нас» по слову черта Достоевского могли бы они сказать, — только наизнанку, искаженное, словно отражение в кривом зеркале: та же палка, но с другого конца, тот же принцип «сила есть право», только под флагом «свободы» и «революции».

Кто не понимал, за что велась первая война, тот не понимает войны и с большевиками. Не понимает, что война эта — продолжение войны всемирной. Ибо война велась не только за международный рынок, не только за африканские колонии. Главный смысл и оправдание войны были — защита культуры и человечества от всемирного империализма.

Россия вступила в войну неподготовленной ни технически, ни идейно. Технически она была слабее Германии. Идейно — какую идею могла она противопоставить? Что война велась за спасение культуры и человечества, — это, пожалуй, знали. Но в чем спасение, — не знал никто. Бороться с автоматом можно лишь утверждением человеческой личности.

Утверждалась-ли у нас личность, знал ли кто-нибудь, какие для этого необходимы условия? Да, «птенцы гнезда Петрова» знали; они говорили и повторяли, что без свободы человеческая личность существовать не может, что свобода нужна ей, как воздух. Но, повторяю, с ними не считались, их не слушали, их не понимали. Да и трудно было при царе говорить о свободе. Но главная причина непонимания крылась почти в полном отсутствии среди русской интеллигенции настоящих идеологов культуры. Были специалисты по «культурным вопросам» — и только, равнодушные решительно ко всему, что не вмещалось в узкие рамки их специальности. Эти безыдейные люди, в большинстве случаев аполитичные, сами ничем не отличались от автоматов. А на что автомату свобода? Она ему не нужна, он ее не понимает, он ею не пользуется. Он может одинаково работать и на войну и на мир, и на революцию и на реакцию, — в зависимости от того, в чьих он руках.

Только февральская революция дала России настоящее оружие против Германии — свободу. Она же определила и смысл мировой войны. С одной стороны войну решено было продолжать до конца, до победы над Германией, с другой, победив Германию, заключить мир «без аннексий и контрибуций». Этим подчеркивалось, что смысл войны не в борьбе с Германией, а в борьбе с принципом: «сила есть право.» То же самое высказал и президент Вильсон: «война должна кончиться без победителей и побежденных» . . . Увы, его мудрое слово не было услышано . . .

Большевики вырвали из рук России ее единственное оружие — свободу. И вот, произошла катастрофа. Февральская революция кончалась большевистским переворотом, свободоубийством, т. е. торжеством принципа — «сила есть право».

Завоевав Россию, большевики, конечно, не могли допустить учредительного собрания. И учредительное собрание было разогнано. После Брестского мира, закрепившего на бумаге германо-большевистский союз, стало ясно, что Германия не только победила Россию, но и приобрела в лице большевиков, правда опасных, но верных союзников.

Однако, как ни печален был конец февральской революции ее начало, первые дни русской свободы, доказали с несомненной ясностью, что Достоевский ошибся, что настоящая революция не стихийно-разрушительна, а творчески-созидательна, не уничтожает, а освобождает и утверждает человеческую личность. Если тем не менее пророчеству Достоевского суждено было исполниться, то виноват в этом и русский народ, оказавшийся недостойным свободы, убивший ее:

• «Народ, безумствуя, убил свою свободу,
• И даже не убил, — засек кнутом»

Виновата и русская интеллигенция, «трость ветром колеблемая», не сумевшая воспользоваться тем даром, тем оружием, которое ей было послано. И оружие обратилось против нее. Февральская революция не захватила, а лишь удивила большинство русских «культурных» людей. Они по-прежнему остались созерцательными и пассивными. Но тут, «на свободе» вскрылась во всей обнаженности их настоящая сущность, — сущность автомата, — аполитизм.

Не ясно ли почему на сторону большевиков «перешли» те «культурные силы», присутствием которых они столь гордятся? Для нас, конечно, не тайна, что эти «спецы» коммунистами не сделались, а, какими были, такими и остались, т. е. автоматами, способными работать на кого угодно. Мы это знаем, но другие, Европа, знает ли, видит ли, что кроется за большевистской вывеской?

Пример такого «перехода», автоматического поворота по кругу от «самодержавия» к «коммунизму», — поэт Александр Блок. В этом смысле его фигура крайне символична.

Ученик Владимира Соловьева, рыцарь Прекрасной Дамы, он был у черты того нового религиозного течения, которое зародилось и вышло из «декадентского подполья». Казалось бы, что может он иметь общего с большевиками? Не он ли первый должен быль на них восстать? А если не восстал, то как мог он примирить мечту о царствии Божием на земле с действительностью русской советской республики? Вопрос этот решается с механической простотой, достойной автомата, которая нам кажется величайшим кощунством. Ответ на него в книге Блока «Двенадцать»:

• «Гуляет ветер, порхает снег,
• Идут двенадцать человек.
• Винтовок черные ремни,
• Кругом огни, огни, огни.
• В зубах цыгарка, примят картуз,
• На спину б надо бубновый туз.»

12 апостолов Христовых. 12 большевиков красноармейцев. Вот откуда число «12».

• Товарищ, винтовку держи, не трусь!
• Пальнем-ка пулей в Святую Русь!

………………………………..

• Мы на горе всем буржуям
• Мировой пожар раздуем:
• Мировой пожар в крови,
• Господи благослови!

Кто же ведет этих двенадцать опьяневших, озверевших, обезумевших красноармейцев «раздувать мировой пожар», — или попросту убивать и грабить, — Ленин, Троцкий, Карл Маркс? Нет, ни Ленин, ни Троцкий, ни Карл Маркс, а вот кто:

• «Впереди с кровавым флагом,
• И за вьюгой невидим,
• И от пули невредим,
• Нежной поступью надвьюжной,
• Снежной россыпью жемчужной,
• В белом венчике из роз, —
• Впереди — Иисус Христос.»

Вот как просто, как ясно: воистину автоматично.

Был царь, — «помазанник Божий», — поклонялись царю. Свергли царя, — поклонились народу «Богоносцу». «Несть власти аще не от Бога.» Но покрывать именем Христовым самодержавие русского народа такое же кощунство, как покрывать Его именем самодержавие русского царя. Нельзя именем Христовым покрыть свободоубийство.

«Блажен, кто не соблазнится о Мне.»

III

Да, нигде не было столь благоприятных условий для большевистских опытов, как в России. Но как можно, думать, что большевизм явление «чисто русское?» Никогда в России, без заладно-европейского социализма — марксизма, не было бы большевиков, точно так же как не было бы их без русского анархизма. Без Маркса большевистская революция вспыхнула бы и погасла, как вспыхивали и гасли до нее многочисленные бунты и восстания. Без русского анархизма, Маркс остался бы научной утопией, совершеннейшим механизмом под стеклянным колпаком истории. Лишь соединение Маркса с Вакуниным, русского анархизма с западным социализмом, привело к «русскому» большевизму, к взрыву «адской машины».

Но пора увидеть, однако, что большевизм силен вовсе не одним разрушением, как думают некоторые, — хотя и разрушение соблазнительно для широких народных масс. Главная сила большевизма, его оружие, — это идея всемирности, — интернационал — в который искренние большевики пламенно веруют, за который борются и умирают.

Идея всемирности, устройства человеческой общности на земле, сама по себе идея праведная и святая, и сейчас человечеству как нельзя более нужная. «Всегда человечество в целом своем стремилось устроится непременно всемирно. Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингисханы, пролетели, как вихрь, по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению.» (Достоевский.)

В России этого хотели, к этому стремились, такие люди, как Достоевский, Владимир Соловьев, Чаадаев; в Полыиге — польские мессианисты Мицкевич, Словацкий, Красинский. Вся европейская культура, поскольку она оставалась верна заветам христианства, таила в себе семена этой возможности.

С этой же «великой потребностью», но в искаженном виде, Европа столкнулась ныне в лице большевиков.

Что вы делаете? Ведь вы Россию губите! сказал кто-то Ленину.

Наплевать нам на Россию! Россия для нас база. Нам не Россия нужна; а всемирная революция. О всемирной революции, т. е. о всемирном большевизме, большевики говорят совершенно открыто и совершенно искренно. Они знают, что нет двух путей для них: или победа интернационала, или гибель.. И тут они правы: всемирную идею нельзя локализировать. Не может интернационал быть не интернациональным. Европа, утешающая себя тем, что русские дела — местное явление и большевики — «московиты», которые удовольствуются властью над огромной опустошенной страной, — поступаешь ребячески-наивно, если не преступно. Европе надо понять, что большевизм или будет везде, или его не будет нигде.

Что Европа не понимала большевизма, мы видели уже по тому, как она вела: с ним войну. Но окончательно ее непонимание вскрылось тогда, когда она решила не вмешиваться во «внутренние русские дела», a следовательно, рано или поздно, заключить мир с советским правительством, признать его.

Вмешательство во «внутренние русские дела», какой абсурд!

Никаких «внутренних русских дел» сейчас нет. Нет фактически. Вся Россия — только фронт, обращенный штыками к Европе. У этого фронта есть, конечно, тыл; организацией тыла исчерпываются все «внутренние» русские дела. «Товарообмен» с Россией — есть укрепление тыла, а, следовательно, и большевистского европейского фронта. Внутренняя же политика, в том смысле, как понимают ее старые дипломаты, ведется большевиками не в России, а заграницей. Ведут ее одинаково и русские, и местные большевики. И разве это не все равно? Надо же когда-нибудь понять: большевизм явление экстерриториальное, база его (потенциально) — весь мир, непременная и неотложная цель его — всемирная революция.

Не понимая экстерриториальности большевизма, нельзя понять и его, отсюда вытекающей, политики. Политика эта делима во времени, но неделима в пространстве; поэтому она вся исключительно-внешняя, разрушительная; и как стрела ядовитая, она направлена в самое сердце Европы. Если же Россия — не только Россия, но и часть Европы, то можно сказать, что европейская революция уже началась. И каждое данное европейское правительство должно твердо помнить: заключая с большевиками даже самый выгодный, по внешности, мир, оно открывает лишнюю дверь всемирной революции, а себе самому подписывает смертный приговор.

Вот примитивная истина, которая до сих пор, однако, не всем ясна: невозможен никакой честный мир с большевиками. Невозможен уже потому, что самое понятие честности у большевиков — одно, у любого небольшевистского правительства — другое. Самый принцип обуславливающей raison d’etre большевиков, — один, а у любого небольшевистского государства — другой, и эти принципы взаимоисключающи. Сторонники 3-го Интернационала, верующие в «единый и неделимый» коммунистически мир, не могут признавать существование какого-бы то ни было отдельного государства, да еще не отказавшегося от национального принципа. Не могут, сколько бы ни говорили о «самоопределении» народов; эти слова для них лишь политический прием. Если бы они признали право на существование какого-нибудь отдельного государства, — признали не на словах, а на деле, «честно», — они поступили бы «нечестно» по отношению к своему собственному принципу, изменили бы своей идее. И от пропаганды они, по той же причине, отказаться не могут, какие бы ни подписывали бумажки.

В самом деле, без верности интернационалу, без пропаганды, большевики теряют не только смысл своего существования, но и самое существование, политическое и даже фактическое.

Нужна воистину бездонная наивность старых дипломатов, чтобы верит бумажным отказам большевиков от пропаганды. Подпольная партия, по капризу истории попавшая «в случай», получившая такую базу, такие огромнейшие средства, — целую Россию! — да ради чего, ради чьих «прекрасных глаз», пойдет она на самоубийство? А вожаки прекрасно понимают, что всякая, даже мелкая, измена принципу будет убийственной. И остаются верны ему.

Со времени Брестского мира большевики так уверились в глухоте европейской дипломатии и европейских политических деятелей, что, нисколько не стесняясь, громогласно заявляют: ни на какие уступки мы не пойдем: впрочем, все бумажки подпишем. Это наш секрет победы.

И секрет, несмотря на всю откровенность, остается секретом. Даже пример Германии, — (ведь она первая приняла бумажку большевиков об отказе от пропаганды, о демобилизации красной гвардии и т. д.) — никому не открыл глаз и ушей. Но, видно, большевики лучше знают меру (или безмерность) всеевропейской глухоты, спокойны за свой секрет и не церемонятся.

Не говоря о том, что всякий бумажный мир со всякой державой — прямая выгода для большевиков (не удобнее ли вести пропаганду в мирной обстановке?), но даже сами изобильные и навязчивые предложения мира есть один из методов пропаганды. Этими предложениями большевики вербуют себе помощников внутри каждого государства. В каждой стране (опасно забывать это) есть «массы», — главная добыча большевиков, — более или менее похожие на те серые русские массы, которые повалили в Россию с германского фронта в объятия большевиков ради обещанных: «мира, хлеба и свободы». Пусть они получили вместо мира злейшую и безысходную войну, вместо хлеба — голодную смерть, вместо свободы — не абсолютизм даже, а какое-то ассирийское рабство. Но ранее им дана была свобода пограбить, побить винные погреба; а протрезвившись, они забыли, что им было обещано, и покорились существующей власти. Российская «масса» не в пример сера, она особенно благодарный материал для большевиков, но я повторяю и подчеркиваю, что «массы» всех стран имеют общие свойства; по свидетельству известного французского психолога Лебона, они: доверчивы, безпамятны, склонны к заразе разрушения и совершенно равнодушны к свободе: она им не нужна. На этих свойствах масс большевики и строятся, на них рассчитывают, их и развивают. У большевиков есть выражение: «использовать массы». Это ж значить использовать доверчивость, безпамятство, стихийную волю к разрушению и безсознательное отношение народов к свободе.

В Европе «массы» более культурны, чем у нас? Английские и французские большевики не похожи на русских? Но для Англии и Франции они такие же большевики, как русские для России. Большевизм нигде не теряет своего духа, своего интернационального принципа, и прежде всего хочет, опираясь на «массы», «используя» их, — уничтожить всякий народ, как отдельную единицу.

Пусть Европа поймет это. И пусть не забывает, пусть, твердо держит в памяти, что эта возможная всемирная революция, возможный всемирный большевизм — есть ничто иное, как всемирное разрушение, тот «конец мира», о котором писал Достоевский.

IV

Но почему же великая идея всемирности, вечная мечта человечества, идея всех пророков и мыслителей, «золотой век», «всеобщее счастье, «Царство Божие на земле», — почему эта идея, в руках большевиков — коммунистов, марксистов — воплощается в абсолютное разрушение, только разрушение?

Почва, на которой строится большевизм, его предпосылка — экономический материализм, атеизм.

От него к механическому автоматизму, далее вот к озверению, к потере лица человеческого — естественный путь большевизма. Вся европейская культура исходит из христианского корня и основана на личности; держится: на ней, как на стержне. Убивается личность — вынимается стержень, и не только культура, но самое бытие человеческое разлагается, приближается к небытию, механизируется.

«Страшный и умный дух небытия», по Достоевскому, уже действует в большевиках, но они лишь его первые — и какие безсознательные! — служители.

Они покорно «учли» все человеческие нужды и потребности, то есть, вернее, нужды и потребности человека-машины, человека-автомата, может быть, искренно думают, что в конце концов стремление их превратить все живое в часть сложного государственного механизма, чудовищного perpetuum mobile, уже не встретит препятствий. Они не смущаются грозным фактом попутного всеразрушения, считая, что это еще заканчивается разрушение «старого» мира, «старых предрассудков». Не признавая личности, не признавая ничего пребывающего, вечного, абсолютного в истории человечества, они ничего не имеют против коренного разрушения всей европейской культуры.

• Все сызнова начнем!
• Остановись,
• Жужжащая уныло прялка!
• Нить, перетлевшая давно, порвись!
• Нам в прошлом ничего не жалко.

Большевики в сущности повторяют еще раз древнюю-древнюю историю вавилонской башни, библейского интернационала. И даже нельзя сказать, чтобы сознание новых строителей было острее и шире сознания строителей вавилонских. Это как бы возвращение по кругу: новая попытка «устроиться на земле без Бога».

«… воздвигнется новое здание, — пророчески говорит Великий Инквизитор у Достоевского, — воздвигнется вновь страшная вавилонская башня…» И добавляет но и эта останется недостроенной как и прежняя». Большевистская сегодняшняя башня останется недостроенной и строители ее «рассеются», конечно, но значит-ли это, что погибнет дело «страшного и умного духа небытия» — диавола? Нет, ибо, повторяю, большевики — первые, еще слепые, служители, посланные приготовить пути ему, Великому Инквизитору, — Великому Большевику. Им завершается, заканчивается большевистская линия.

На первый взгляд кажется, что единства линии нет, что большевиков и Великого Инквизитора разделяет пропасть. Но эта пропасть — лишь в истории, во времени, или, говоря; кантовским языком, в сознании. На самом же деле Он и ни — одно. Они начало, Он — конец. Они слепы, стихийны, — безсознателны. Он — высшая точка их сознания. Вот почему по нем мы окончательно можем судить о них.

Современные большевики, «учтя» все, — не учли, что личность человеческая может быть задавлена, но не разрушена. Рано или поздно, она восстанет против своих палачей, хотя бы потому, что люди, доведенные до отчаянья перманентным разрушением, разуверятся в возможности «устроить жизнь без Бога». Человечество надо еще уметь «обмануть» до конца.

Это знает мудрый Beликий Инквизитор.

«Люди отыщут нас тогда под землею, в катакомбах», — говорить Он о моменте, в который возьмет дело большевиков в свои руки, как их продолжатель, — «к, нам придут они, промучившись тысячу лет со своей башней. Найдут нас и возопиют к нам: накормите нас, ибо те, которые обещали нам огонь с небеси, его не дали нам…

«И тогда уже мы (Я) и достроим их башню, ибо достроить тот, кто накормить, и накормим лишь мы во Имя Твое (Христа) и солжем, что во Имя: Твое.»

«Мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во Имя Твое. Мы их обманем, ибо Тебя мы уже не пустим к себе.»

И кончает, обращаясь ко Христу, которого он, Великий Инквизитор «Легенды» Достоевского, заточил в тюрьму: «Я ли скрою от Тебя тайну нашу? … Мы не с Тобой, а с Ним, вот наша тайна. Мы взяли от Него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными . . .»

Эта последняя мудрость скрыта от большевиков. Разрушая, они слепо исполняют волю пославшего их. Они не знают «тайны» Великого Инквизитора. Но знают, или не знают, — у них с Великим Инквизитором тайна одна, ибо — одна линия. Они не видят Христа, поэтому только и не могут сказать «мы не с Тобою, а с Ним» (с Диаволом). Они ведь за тысячу верст — (за тысячу лет) — от самой мысли о Христе.

Блок, в своей поэме «12», увидел «Христа», ведущего новых апостолов, красноармейцев. Он только не увидел — (и не мог увидеть), — что это не Христос — а «умный и страшный и страшный дух небытия», и за Ним, с Ним, идут новые красные апостолы уже не по знойной малоазийской пустыне, — а по снежной, вьюжной, русской.

«Мы солжем, что это Ты. Мы обманем, ибо мы не с Тобой, — а с Ним».

И когда большевики пишут на своих знаменах «Царству нашему не будет конца», — они наивно, не понимая, выдают свою тайну, свою связь с их завершителем, Великим Инквизитором: «… Мы объявили себя царями земными, царями едиными» . . .

V

Одна тайна, одна линия, одна мечта. . . Какими бы далекими предтечами, мелкими, безсознательными подготовителями грандиозных воплощений Диавола ни были большевики, — борьба с ними должна вестись в той же плоскости, в какой может вестись и с Ним. Борьба с ними есть уже в сущности борьба с Ним.

Мир, человечество, изначала вело эту борьбу, но каждое время требует своих, все более и более определенных форм.

Благодаря множеству обстоятельств, главным образом, благодаря всемирной войне, кучка подпольных деятелей-фанатиков получила возможность самым осязательным образом воплощать идею «всемирного устроения». Воплощать ее в обратном искаженном виде, из идеи созидательной претворив в идею разрушительную, но все-таки воплощать в жизнь. Третий Интернационал не мечта, он уже реален хотя бы человеческой кровью, на которой воздвигается.

Какое же оружие в руках у борющихся с кровавым Интернационалом? Какое воплощение каких идей противопоставляет ему запад? Идею национальную? Самоопределение народностей? Это праведные и, может быть, вечные идеи, — но они не равноценны по объему идее большевизма. Всемирное счастье, всеобщее равенство — обещания более пленительные, более соблазнительные, даже более возвышающие, чем национальные, частные, надежды на удовлетворение. И мы видим, как разрозненно ведется борьба против единого большевистского фронта. Запад еще не понял «тайны» третьего Интернационала — этого третьего Рима. Мы можем только надеяться, что Европа накануне этого понимания…

Достоевский, наиболее ярко и живо предчувствовавши большевиков, уже намечал силу, которая должна и может быть противопоставлена строителям новой вавилонской башни.

Эта сила — начало нового воплощения идеи Bсeленскости, воплощения творческого, созидательного.

Всемирный союз народов в свете одной Истины.

Достоевский называл такой союз грядущей Вселенской Церковью. Грядущей, — ибо о вселенскости воздыхала каждая историческая Церковь, но ни одна ее не достигла.

Как бы мы ни называли настоятельно-необходимое, всеобщее соединение людей на основе всемирной идеи, — мы знаем, что одно только такое соединение, только такой новый союз может действительно бороться и в корне победит безоознательных слуг диавола, взявших в руки божественную идею Свободы — Равенства — Братства и воплощающих ее в насилии, ненависти, рабстве.

Коллектив истинный — против коллектива ложного. Новый, Вселенский Союз Христов — против Интернационала.

http://rpczsouth.org.ru/bolshevizm/v-a-zlobin-tajna-bolshevikov.html