(Б3) Просвещение

Смерть всегда остается некоей величественной и пугающей человека тайной – сколько бы он ни знал о ней, сколько бы ни читал, ни слышал, ни сталкивался с ней, ни видел ее. Даже опыт пережитой клинической смерти не делает смерть как таковую более ясной и менее загадочной. Мы не знаем, как решается – не здесь, на земле, а на небесах, у Господа, – когда призвать человека в другую, вечную жизнь. Не знаем, когда этот призыв, на который невозможно не откликнуться, прозвучит в отношении наших близких, в отношении нас самих. Не знаем даже того, как именно умирает человек, что происходит с ним, почему еще за мгновение перед этим он был жив и вот – жизнь покинула его. Смерть не просто тайна, она еще и таинство.

А ведь это мгновение – мгновение умирания – так важно для нас, что ни с чем его больше и не сравнишь. Это момент истины, когда суммируется все, что собирал в себе, в своем сердце всю жизнь человек, когда определяется с предельной четкостью – где сейчас и каково его сокровище (см.: Мф. 6: 21). Это момент самого серьезного – последнего и оттого еще более серьезного – испытания: с чем будет отходить умирающий в иной мир: со страхом или радостью, с ропотом или благодарением, с молитвой или проклятием? И вопрос тут не только в том, конечно, легко или тяжело будет человеку умирать, хоть и это немаловажно. Вопрос в другом: смирение перед волей Божией, благодарение за все – и за болезнь, и за приближающуюся смерть – могут, вкупе с покаянием, спасти и того, кто жил не вполне исправно. А ропот на Бога, проклинание участи своей способны сами по себе душу погубить.

Как заглянуть в это недалекое в общем-то для каждого из нас будущее, как узнать свое сердце, понять: будем ли готовы к испытанию смертью мы сами? В полной мере это, конечно, невозможно: было бы большой ошибкой, непростительной самонадеянностью полагать, что мы сможем все сказать себе о своем последнем часе заранее. И все же… Все же надо чаще не только вспоминать о смерти, помышлять о ней, но и как бы поставлять себя на этот край здешнего бытия, прислушиваясь к тому, как реагирует и отзывается на это наша душа.

Подробнее…

(Б3) Просвещение

Слово — очень важный, по-своему уникальный инструмент. Настолько уникальный, что святые отцы нередко — по праву обладания им — именовали человека не как-то иначе, а «существом словесным». Несовершенный, безусловно, инструмент, поскольку есть вещи, переживания, истины, которых посредством слова вполне не выразишь, все равно недосказанность, неясность останется. В особенности это касается жизни духовной — неслучайно преподобный Исаак Сирин писал о том, что «словеса — орудия мира сего», в то время как «молчание — таинство будущего века».

И, тем не менее, дар слова крайне важен. И не только как возможность общения друг с другом, возможность передать опыт или рассказать о пережитом. В слова ведь облекаем мы и свою молитву, свое обращение к Богу. Есть, конечно, и молитва без слов, о которой, в частности, святитель Феофан Затворник пишет, но она без труда в молитве словесной, как правило, не рождается в нашем сердце. И вот причина, почему нужно быть со словом как можно осторожней — чтобы настройки этого инструмента не нарушились, не сбились. Когда говоришь много, не думая о том, точно ли все так, как ты говоришь, когда говоришь на ходу, скоро, не задумываясь, когда допускаешь лукавство и ложь, когда, наконец, говоря, не помышляешь о Боге, то меняется отношение к слову. Причем не у окружающих тебя только людей, а у тебя самого. И ты уже произносимое тобой не воспринимаешь всерьез, глубоко — не то, что как истину. Слова утрачивают свою значительность, весомость, так — скачут, как мячики для пинг-понга… И как же тогда молиться? Ведь ты и слова молитв, исходящие из твоих уст, точно так же всерьез, глубоко, как истину воспринять не можешь. Оттого и случается столь часто, что молишься и… сам себя не слышишь или — самому себе не веришь. И закончив свое правило, даже сказать подчас не сможешь — о чем Господа просил, зачем Его беспокоил. И сердцу не открывается глубина молитвенных воззваний, и сердце не отрывается для Бога… И виной тому — отношение к слову. Хотя, не к слову, конечно, только, но и к жизни всей.

Подробнее…

Игумен Нектарий (Морозов)

(Б3) Просвещение

Смерть всегда остается некоей величественной и пугающей человека тайной – сколько бы он ни знал о ней, сколько бы ни читал, ни слышал, ни сталкивался с ней, ни видел ее. Даже опыт пережитой клинической смерти не делает смерть как таковую более ясной и менее загадочной. Мы не знаем, как решается – не здесь, на земле, а на небесах, у Господа, – когда призвать человека в другую, вечную жизнь. Не знаем, когда этот призыв, на который невозможно не откликнуться, прозвучит в отношении наших близких, в отношении нас самих. Не знаем даже того, как именно умирает человек, что происходит с ним, почему еще за мгновение перед этим он был жив и вот – жизнь покинула его. Смерть не просто тайна, она еще и таинство.

А ведь это мгновение – мгновение умирания – так важно для нас, что ни с чем его больше и не сравнишь. Это момент истины, когда суммируется все, что собирал в себе, в своем сердце всю жизнь человек, когда определяется с предельной четкостью – где сейчас и каково его сокровище (см.: Мф. 6: 21). Это момент самого серьезного – последнего и оттого еще более серьезного – испытания: с чем будет отходить умирающий в иной мир: со страхом или радостью, с ропотом или благодарением, с молитвой или проклятием? И вопрос тут не только в том, конечно, легко или тяжело будет человеку умирать, хоть и это немаловажно. Вопрос в другом: смирение перед волей Божией, благодарение за все – и за болезнь, и за приближающуюся смерть – могут, вкупе с покаянием, спасти и того, кто жил не вполне исправно. А ропот на Бога, проклинание участи своей способны сами по себе душу погубить.

Как заглянуть в это недалекое в общем-то для каждого из нас будущее, как узнать свое сердце, понять: будем ли готовы к испытанию смертью мы сами? В полной мере это, конечно, невозможно: было бы большой ошибкой, непростительной самонадеянностью полагать, что мы сможем все сказать себе о своем последнем часе заранее. И все же… Все же надо чаще не только вспоминать о смерти, помышлять о ней, но и как бы поставлять себя на этот край здешнего бытия, прислушиваясь к тому, как реагирует и отзывается на это наша душа.

Подробнее…

Игумен Нектарий Морозов

(Б3) Просвещение

Слово — очень важный, по-своему уникальный инструмент. Настолько уникальный, что святые отцы нередко — по праву обладания им — именовали человека не как-то иначе, а «существом словесным». Несовершенный, безусловно, инструмент, поскольку есть вещи, переживания, истины, которых посредством слова вполне не выразишь, все равно недосказанность, неясность останется. В особенности это касается жизни духовной — неслучайно преподобный Исаак Сирин писал о том, что «словеса — орудия мира сего», в то время как «молчание — таинство будущего века».

И, тем не менее, дар слова крайне важен. И не только как возможность общения друг с другом, возможность передать опыт или рассказать о пережитом. В слова ведь облекаем мы и свою молитву, свое обращение к Богу. Есть, конечно, и молитва без слов, о которой, в частности, святитель Феофан Затворник пишет, но она без труда в молитве словесной, как правило, не рождается в нашем сердце. И вот причина, почему нужно быть со словом как можно осторожней — чтобы настройки этого инструмента не нарушились, не сбились. Когда говоришь много, не думая о том, точно ли все так, как ты говоришь, когда говоришь на ходу, скоро, не задумываясь, когда допускаешь лукавство и ложь, когда, наконец, говоря, не помышляешь о Боге, то меняется отношение к слову. Причем не у окружающих тебя только людей, а у тебя самого. И ты уже произносимое тобой не воспринимаешь всерьез, глубоко — не то, что как истину. Слова утрачивают свою значительность, весомость, так — скачут, как мячики для пинг-понга… И как же тогда молиться? Ведь ты и слова молитв, исходящие из твоих уст, точно так же всерьез, глубоко, как истину воспринять не можешь. Оттого и случается столь часто, что молишься и… сам себя не слышишь или — самому себе не веришь. И закончив свое правило, даже сказать подчас не сможешь — о чем Господа просил, зачем Его беспокоил. И сердцу не открывается глубина молитвенных воззваний, и сердце не отрывается для Бога… И виной тому — отношение к слову. Хотя, не к слову, конечно, только, но и к жизни всей.

Подробнее…

(Б3) Церковные служения. Просвещение

С началом Рождественского поста мы решили спросить у современной молодежи — постятся ли они. А полученные ответы попросили прокомментировать протоиерея Андрея Ткачева.

Как воспринимает пост молодежь? Постятся ли они? И понятен ли им сам смысл Рождественского поста? Читайте в материале.

Назар, 29 лет: Не понимаю, зачем Церковь учреждает посты перед большими христианскими праздниками.

— Я не буду поститься перед Рождеством. Просто потому, что не понимаю, зачем Церковь учреждает посты перед большими христианскими праздниками. Лично для меня пост связан с моими отношениями со Всевышним, а не просто с устоями и традициями. Хотя, конечно же, я рад, что есть люди, которые соблюдают пост в качестве традиции.

Для меня главное – мотив сердца человека, а не «обязаловка». Смысл поста я вижу в воздержании не только от еды, но и от мирских забот (Интернета, телевидения), от привычных дел, для уединения и общения с Богом. Для нашей семьи это время смирения и познания Бога. В это время мы стараемся обратить особое внимание на нужды сирот, вдов и больных – посвящаем себя благотворительности и волонтерству. Во время поста я не употребляю в пищу ничего. Только пью. Такой пост у меня длится до семи дней. Мы с семьей регулярно посещаем церковь, но решение о посте принимаем внутрисемейно, по ситуации.

Подробнее…